Вывернутые напоказ язвы, гнойные опухоли, багровые сыпи, немытые тела источали зловоние конюшни. Разнообразие представленных тут телесных увечий поставило бы в тупик творца-вседержителя, который, созидая мир, едва ли имел в виду все эти малоприглядные подробности. Слепые, выкатив бельма, или, напротив, спрятав глаза и лицо под капюшоном, что заставляло предполагать нечто уже совсем невообразимое, искали подаяние шарящими руками. Калеки тянулись к щедрому богомольцу, изощряясь в невиданных способах передвижения; тут уж шли в ход и костыли, и подпорки, деревянные ноги и подставки-скамеечки для расслабленной голени, особые, вроде игрушечных козел, упоры для рук – обрубок ветки с сучками вместо ножек, которыми отталкивались, когда ползли, подтягивая ноги в деревянных лубках. Да и ползали-то они, копошились, как-то не прямо, а все боком, как-то по рачьи, выставив вверх колено, или же подгребая ногой, как веслом, в то время как другая нога, целая с виду, торчала под немыслимым, плясовым углом в сторону.

– Подайте, правоверные, последние времена наступают! – то и дело раздавались внезапные и оттого пугающие, наводящие тоску вскрики. – Исчадие адово, змей, уж по наши души! ...И никогда таковых плачевных и горестно бедных случаев не дознавали на себе даже и до сего времени! ...Мукою вечною, пришествием судии... И воздать каждому по мере дел его... – тотчас подхватывали на другом конце паперти. Убогие голосили на все лады, оглушая и слух, и разум чехардой покалеченных, больных слов: – Грехи наши тяжкие!.. К исправлению столь неисправного народа... Подайте!

Подавленные злой правдой этих воплей богомольцы подавали щедро и даже как-то испугано. Можно было видеть, как несколько калек вырвали из трясущихся рук кудлатого купчика кошелек, в котором он никак не мог разобрать деньги, и, тотчас все высыпав, поделили – не без драки – между собой. Купчик же смиренно им поклонился и пошел, не спросив назад кошелька.