Целыми днями она бродила по запустелому дому, роясь в истлевшей рухляди. Жизнь большой семьи, что когда-то здесь обитала, едва уловимый дух счастья, еще и сейчас не вовсе выветрившийся из заброшенных покоев, трогал и волновал ее. Волны горячей приязни к погубленным людям накатывались под сердце, Золотинка останавливалась, вдруг задыхаясь, глаза заливали слезы; их приходилось скрывать от оборотня особенно глубокомысленным видом.

Золотинка училась узнавать обитателей дома. Она вертела в руках чей-то крошечный башмачок и слышала эхо истлевших голосов. Кто-то настойчиво звал маму... Кто-то отзывался слабо и трудно, словно сквозь толщу лет. Голоса звучали все чаще, свободнее, раздавались разговоры, в которых пока что невозможно было разобрать ни слова.

Золотинка любила этих людей, эти тени, потому что все больше и больше познавала себя и себе доверяла. А сущность ее, естество, была любовь. Запершись от оборотня, она глядела в небо блестящими влажными глазами, губы трогала не определившаяся улыбка, которая складывалась задумчивым извивом... Чему-то Золотинка усмехалась далекому и неясному.

И однажды поцеловала воздух. Встретившись ненароком на проходе с призрачной сверстницей, Золотинка поймала мелькнувшие губы прежде, чем прошла девушку насквозь. И от неведомой ласки та изменилась в лице, глаза расширились, она оглянулась – двадцать лет назад! – не понимая, что это было... И пошла, очарованная.

За спиной Золотинки сухо щелкнул зубами убийца.