Зал народных собраний выглядел исполинской ямой. Прорезанные лестницами ряды сидений шли вкруг арены один за другим все выше, так что верхние сиденья, наверное, не меньше версты в окружности, пропадали в едва различимой выси, сливаясь между собой сплошной рябью. Прикорнувшая на дне провала Золотинка представлялась оттуда, надо думать, крошечным красным или бледно-желтым пятнышком.

Выше сидений простирался осиянный радужными огнями купол; величественное поднебесье не воспринималось твердью, и нужно было особо напомнить себе, что это было все ж таки рукотворное, вырубленное поколениями пигаликов в глубоких недрах гор подземелье... И там, под самым небесным сводом, ужасно высоко, висели на цепи огромные по своим действительным размерам, но маленькие на взгляд весы. Золотинка знала, что каждая чаша вмещает в себя по сто сорокаведерных бочек. Но даже этого не хватает иной раз для того, чтобы вместить в себя хлещущие через край народные чувства. Волшебные весы являли собой высшее правосудие пигаликов, они отмеряли народное мнение и не подвластный никакой частной, отдельной воле приговор. Сейчас весы находились в полнейшем равновесии – две пустые хрустальные чаши и коромысло над ними; трудно было припомнить и сообразить по чужим рассказам, какая чаша означает оправдание, а какая обвинение.