…Чепчуг обожал дочь с болезненной страстью неуравновешенного человека. Безрассудная любовь старого Чепчуга, сколько Золотинка успела заметить, не пошла дочери на пользу.

Это была взбалмошная, избалованная девица. Хотя... Хотя человек по-своему замечательный, было за что любить! если бы только Чепчуг по свойственной ему слабости не обратил лучших задатков дочери в своего рода нравственный вывих. Веселый нрав Зимки, не зная ограничений, обернулся развязностью; чистосердечие и прямота ее обрели отличительные черты самой наивной, не замечающей себя грубости; природная сообразительность сказалась несносной самоуверенностью суждений, иногда, впрочем, по случаю, удивительно остроумных и точных; решительность Зимкиной повадки напоминала своеволие; душевная чуткость, положенная ей от рождения мера доброты и отзывчивости, выродилась в некую нравственную ловкость, умение подладиться к старику и помыкать им по мере надобности.

Даже самая Зимкина красота, если не стала безобразием под воздействием отцовского потворства, то, во всяком случае, приобрела нечто жгучее, нечто чрезмерно едкое в своем безупречном совершенстве. То была крутолобая, упрямая и какая-то непреклонная красота.

Появление в доме Золотинки застало старикову дочь врасплох. Не имея никакого заранее сложившегося мнения, она подвела девушку к зеркалу, поставила рядом с собой и, подумавши, сказала: а ты, смешная! Это и решило дело. Смешная Золотинка была принята благосклонно. Хотя сомнения оставались и Зимка испытывала временами несвойственное ей беспокойство.

В самом деле, Золотинка казалась неуловима, это и сбивало хозяеву дочь с толку. Взять ведь хотя бы то же зеркало – тут не все уж так просто было. Не совсем правильный, вздернутый носик Золотинки... слишком большой, как у куклы, рот, узковатый, может быть, подбородок, глаза – большие до безобразия... Разбирая рыбачку по частям, лекарева дочь Чепчугова Зимка находила в ней множество утешительных изъянов. Вот же и брови: густые, как нарисованные, а при дворе, говорят, брови теперь выщипывают. Эти же обнаруживали змеиный нрав: изгибались с неестественной, можно сказать, отталкивающей подвижностью, вразнобой, что следовало признать особенным недостатком: правая бровь, заломившись, выражала ни к селу ни к городу беспричинное удивление, тогда как левая в это же самое время смущала Чепчугову дочь своим безмятежным покоем. И губы при этом улыбались, а глаза глядели пугающе пристально.

В чрезмерной подвижности и выразительности Золотинкиного лица было что-то смешное, если не безобразное, как в преувеличенных чертах вырезанной из дерева куклы. И это же самое лицо до оторопи поражало Зимку неизъяснимой, хватающей за душу прелестью…